девять жизней профессора снейпа

Снейп поднял голову. Мириадами пронеслись прожитые когда-то жизни.

Сегодня он вновь решил вспомнить одну из них…

* * *

Тихий шелест мантии такого любимого тогда леденяще-красного цвета. Впрочем, некоторые — Граф и она — находили ее успокаивающей… Скорее, очарование преданности, чем правда. Да речь не об этом.

Уже чуть согбенная под тяжестью лет походка. На руке — всполохом — перстень, неотъемлемый от сана. Тихое шуршание шелка в такт собственной походке. Седое спокойствие.

Сегодня он узнал об очередной смерти. Казалось бы — сколько он видел их за последние десятилетия, они уже давно не вселяют в него того ужаса, который присутствовал когда-то, да и священного трепета нет, на него способны слишком немногие уходы. Однако же, сейчас он весь метался, хотя внешне ничто не выдавало внутреннего извержения вулкана. Разве что чуть более лихорадочный, чем обычно, румянец скул. Но заметить его мог только Граф, слишком хорошо изучивший его повадки, а Графа не было — дела. Государственная важность, чтоб ее… Сейчас он был нужен ему, как никогда.

Болезненно опираясь на резную раму дворцового окна, он всматривался вдаль — туда, сквозь спутанные травы предместий, пересечения ветвистых мостов над светлыми рукавами рек, скрипучие флюгера старых замков, местами разрушенных по его собственному приказу — туда, где на днях упала ее голова со светло-спутанными волосами.

Он боялся этой женщины — и восхищался ею. Любил — и ненавидел.

Стоп. Любил — нет, не так, как любит мужчина. Любовник. Самец. О, нет. В этом качестве женщины не интересовали его уже очень давно — с тех самых пор, как он решил принять монашеский обет, что вскоре и сделал. Она была для него олицетворением той женщины, которую он не полюбил бы никогда. Той противоположностью — к которой всегда тянет, чтобы, при максимально исполненном приближении — оттолкнуть как можно больнее. Он знал, что и она вряд ли когда-либо могла хотя бы подумать о нем, как о мужчине. Это ничуть не ущемляло его самолюбия, а, напротив, подчеркивало унисон мыслей.

Он не боялся потерять ее — потому что был слишком уверен в ее превосходстве. И вот теперь ее нет. Ее больше нет. А он должен взять себя в руки, надеть обычную змеиную улыбку и выйти под перекрестный огонь взглядов и мнений. И даже — он знал это жуткой головной болью — поощрить ее палачей. Зная, что этим он вовсе не отдает дань их ловкости и мужеству — нет, этим он предает ее окончательно и бесповоротно. Навсегда.

Как ее звали? Да просто: Миледи.

* * *

Вторая жизнь нахлынула гораздо стремительнее и невозможней.

Какая-то давка у крепостных стен, на которые он взирает сверху — с поистине королевским достоинством. Бесконечный ряд воинов, от сияния шлемов которых нестерпимо больно глазам. Тяжелое дыхание врагов — там, внизу. И он, в глухом молчании стоящий посреди защитников крепости, спасти которую может только чудо.

Он ждет. Ждет того момента, когда сердце подскажет ему, что пора начинать этот бесполезно-бесконечный бой: махнуть рукой (только он сам будет знать, что это жест отчаяния, остальные сочтут это сигналом к началу мясорубки), с остервенением вытащить из тяжелых ножен так привычно ложащийся в руку меч — и броситься в самую гущу. Кромсать. Крушить. Оглушать. До хруста пальцев и животного стона стискивать рукоятку меча. Но только забыть о том, что там, за спиной, в тайных пещерах крепости — она. Молодая женщина со светлыми спутанными волосами, так недавно и так стремительно ворвавшаяся в его жизнь. Он любит ее? О, нет. Он уже давно никого не любит — игры с земной астрологией не доводят до добра, эта вечерняя звезда выпила из него все соки, питающие страсть. Но защитить — он обязан. Должен.

И на этот раз он сделает это.

Она уйдет не сейчас — позднее… позже, чем он вернет ее к жизни, позже, чем каждый из них поймает иллюзию счастья. Позже. Но все же раньше, чем он, Вернувшийся Король.

* * *

Третья жизнь не отличалась оригинальностью. Она сама была ею.

Странные сумерки вокруг выгнутых китайских мостиков, на которых примостились фонарики, привлекающие бесшумные полчища мотыльков, тихий шелест листвы в пустынных рощах, где свист меча рассекает стынущий осенний воздух, а испуганные крестьяне жмутся к обочине дороги, стонущей от топота императорских лошадей.

Он не любил эту жизнь, хотя, в свое время, она давала непрекращаемое ощущение полета. Ввысь, вокруг себя — и вниз, на врага, уже колебанием воздуха ощущая те волны страха, которые исходят от противника, заранее пригнувшегося навстречу своей гибели. Он жил в этой стихии, ежесекундно ощущая потребность вырваться из нее, найти ту свою дорогу, которая казалась невозвратно затерянной в песках времени. Один — он бы ушел, но невозможность бросить ту, которую он любил и ненавидел — питая любовь ненавистью и ненависть любовью — не пускала, держала в этом мире, окутав как паутина и так и не дав вырваться. Единственное благо, которого он добился — была награда видеть ее предсмертную агонию, а потом, зарывшись лицом в ее спутанные волосы — уйти следом, не заботясь о том, как будет выглядеть его тленная оболочка после того, что считается делом чести самурая.

Он был воином. И — как всегда — бесшумным.

* * *

Тишину военного города рассекал асфальтовый шорох колес. Он ехал в то место, которое уже несколько лет называлось его домом — именно называлось, окружающими, сослуживцами, девушками из бара. Но не им. Дом был там — далеко, где осталась она, за далекими и бескрайними березово-осиновыми полями, за широкими разливами рек и тихим говором сосен. Там, где он не был столько лет и куда уже вряд ли попадет.

Сдержанная сумрачность, которую друзья — настоящие друзья — считали верхом удачи в конспирации, а окружение — вынуждение окружение службы — либо маской, либо непроницаемостью истинного арийца с нордическим стойким характером, на самом деле была его истинной природой, как и всегда. Именно она и помогала ему банально выжить. Выжить, несмотря ни на что. Темные коридоры, мрачные подвалы, словно змеиный шепот офицерского состава, припорошенный внешним лоском и гуталиновой ухоженностью. Все это было ему органически противно — но он был обязан выдержать. Хотя бы ради нее — ведь он слишком хорошо знал, что будет там в случае его провала здесь.

Он не позволял себе мечтать о том, что будет в момент их встречи. Настоящей встречи, а не тех пяти минут острейшей боли, которую им подарили. Он слишком боялся, что этого настоящего, реально осязаемого будущего у них нет.

Его и не было. Она как всегда ускользнула из его жизни раньше, чем он это заметил, оставив после себя лишь расплывчато-неуловимый аромат воспоминаний.

* * *

Пятое измерение. Пятый элемент — усмехнулся он, пытаясь этой достаточно банальной шуткой поднять себе настроение. Машинально кивая тем, кто встречался ему на дороге, с благодарной надеждой протягивая руки ему навстречу, он шел, зябко кутаясь к рваный свитер, туда, где была его настоящая жизнь. Он вновь улыбнулся — уже другим переживаниям, мыслям о том, что бы сказали те, кто считал его своим другом и спасителем, если бы узнали его истинную природу. Он пришел оттуда — потому и чувствовал себя там, как рыба в воде, был неуязвим и недосягаем ни для кого. Он был подлинным властителем этого мира и, надо признать, неплохо веселился, борясь с искусственными порождениями собственного разума, изредка позволяя им побеждать его знакомых. Не самых ближайших — так, третьестепенные герои. Лишь один раз он разозлился по настоящему — когда вездесущие агенты попытались добраться до нее. От ярости он внезапно стал рассеянно-бессильным, не уловив той тонкой грани, за которой они наконец-то могли остаться вдвоем. Поддавшись этой поглощающей волне, он совершил то, что все потом восторженно называли невозможным и что — на самом деле — было его главной ошибкой, ведь именно эта черта могла стать порогом их совместного бытия, а не того подобия, которое давала им так называемая реальность.

А сейчас он уже сдержанно шел по городу, оглядывая это переливающийся мир сквозь черноту очков и стыдливо запахивая полы своего импровизированного подрясника. Мир, в котором он был всегда — и всегда будет. Один. Потому что ей нет в нем места, даже если бы ему этого и хотелось столь сильно, как хочется на самом деле. Она вновь обогнала его на беговой дорожке ухода.

* * *

Седое море баюкало и качало его шестую жизнь. Он потерял счет годам, казалось, что капли и песчинки времени капают веками, и лишь чайки, высоко в небе, пронзительными голосами нарушают это страшно-безразличное замершее состояние.

Он плыл от острова к острову, задерживаясь где-то дольше, где-то совсем долго. Иногда это были года, года радостного, на первый взгляд, существования, время пиров и ласк, дружеских взглядов и мимолетных касаний. Лишь он сам знал, что все это — вторично, первична лишь она, там, далеко — она, ждущая его в осаждаемом наглыми женихами дворце, под иллюзорной защитой царского достоинства. Только это воспоминание и стремление уберечь, сохранить ее от окончательной горечи одиночества или безрадостных ночей помогали ему выжить — и уплыть. Уплыть от завлекающего шепота нимф, от волшебных запястий пророчиц и сладкоголосого пения, погубившего стольких путников. Но не его — стремление к ней сохранило его от острых зубов чудовищ, от опасных рифов и даже от гнева богов. Эта тихая, но единственная женщина со светлыми волосами, спутанными от италийского ветра, спасла все его бытие, позволив вновь вернуться домой, чтобы припасть к ее коленям как к живительному источнику.

Зная, что и это — не вечно.

* * *

Терпкий вкус виски. Приглушенные тона. Успокаивающий холодок пистолета на бедре, сквозь дорогую ткань безукоризненно-стрельчатых брюк. Где-то сзади грохочет музыка, впрочем, не доходящая до его сознания - когда это необходимо, он умеет выключаться.

Нежное касание пальчиков по плечам — очередная ловушка, желающая поразить и запутать его своей псевдонаивностью. Давно уже это не удавалось никому, потому он решает поиграть в кошки-мышки, лениво приоткрывая правый глаз и изображая коронный прищур: «Да?»

Робкий вздох, смешок и он видит миловидную блондинку, на плечи падают спутанные волосы, глаза смотрят на него наивно. Слишком наивно, чтобы быть правдой. И — в то же время — слишком открыто, чтобы быть ложью врагов.

Он приподнимается, учтиво предлагая даме опуститься на стоящий рядом стул.

Далее вечер спецзадания катится в тартарары, он пропускает всех агентов, спецагентов, супермегаагентов — да что ему, он сам носит не абы какой порядковой номер этой агентуры, в гробу я ее видал! — проводив девушку до дверей ее дома он вдруг останавливается.

Нет.

Помешательство.

Нет.

Медленно поворачивается и уходит.

Обернувшись на углу, успевает заметить ее широко-распахнутые глаза, в которых застыло уже не удивление его удаляющейся спине, а собственный уход — снайперы редко ошибаютсся, когда в их распоряжении крыша и пятно фонарного света внизу, где беззащитно оседает молодая женщина со светлыми спутанными волосами.

* * *

Вытянув ноги в сторону камина, он сидел, полуприкрыв глаза. Внизу скрипнула дверь — доктор. Заскрипели ступеньки, затем пробежавший по ногам холодок дал понять, что пришедший уже в комнате.

Как всегда тихо и методично, доктор прошествовал в свою комнату, затем вышел оттуда с неизменной трубкой, сел в соседнее кресло и погрузился во всепонимающее молчание. Им уже давно не нужно было слов — по крайней мере, в те моменты, когда он не занимался распутыванием очередной головоломки, а вот так тихо жил.

Доктор молчал, зная, что его соседу сейчас не до разговоров. Точнее, не столько зная, сколько понимая это каким-то глубинным, солидарным, мужским чутьем. Это молчание давно уже стало привычным и нужным им обоим.

Из-под полуприкрытых век он смотрел на пляшущий огонь камина, вспоминая, как там, далеко, в другом лондонском доме, в подобном камине недавно горели тайны сильных мира, сжигаемые рукой женщины, еще недавно желавшей пустить их в ход. Отсветы пламени гуляли по ее фигуре, поднимаясь от темных тонов изящного платья выше и выше, к холеным рукам, в тот момент сжимавшим каминные щипцы — пепел требовал вмешательства извне, к безукоризненным чертам лица, к светлым волосам, чуть растрепавшимся к вечеру. Он смотрит на эту очередную победу, затем, мерным глухим голосом, пытается сохранить у себя хоть что-то, от ее великолепия — унижается до просьбы подарка, желает получить ее мимолетное изображение, запечатленное достижениями цивилизации на небольшом куске липкого картона — фотографию. С нескрываемым тщеславием она осчастливливает его этим, после чего он уходит, всей душой надеясь, что навсегда — ведь ему все равно не догнать ее настоящую, ее — ускользающую, ее — вечно обгоняющую его в своем уходе.

Так пусть же у него останется фотография — это надежнее.

Доктор понимает его и тоже молчит. Доктор знает, что тоска по женщине со светлыми спутанными волосами - неизлечима.

* * *

И вот она опять ушла от него, оставив одного в мрачных подземельях, один на один со своей болью и тоской.

Одного — против всех.

Одного — против самого себя.

Зная, что из этого круга не вырваться, что спасения нет.

Что и она — всегда будет рядом и против него.

Странная женщина со светлыми спутанными волосами.

Лили Эванс-Поттер.

© мисси