зимний холод

Леди Эовин поднялась со своего ложа, воздев руки в немой мольбе. Она молилась о короле Теодене, об усопшем Теодреде и своем изгнанном брате Эомере, но горячее и искреннее всего леди Эовин, надежда и краса Рохана, молилась о себе. Она просила об избавлении, о спасении от раздевающего маслянистого взгляда и тянущихся в ее сторону похотливых рук, которые — она видела и знала это! — каждый вечер провожали ее до опочивальни. Окончив молитву, она спряталась под тяжелое холодное покрывало и попыталась уснуть.

Сон не приходил. Вместо него Леди Эовин оказалась во власти тревожных мыслей, роем слетевшихся к ее ложу. Она опасалась за свой рассудок — у нее больше не было сил бороться за ясность ума и четкость очертаний окружающего мира. Теоден был совершенно безволен, как король, многие понимали, что он полностью подчинен силе Белого Колдуна, ее брат был изгнан под угрозой смерти, люди были либо верны только своему королю, невзирая на его состояние, либо последовали за Эомером в изгнание. Она была совершенно и абсолютно одна.

Почти одна — исключая тот голос, который, казалось, сплетался с тяжелой темнотой, шепча сладкие слова о покое, предлагая забыть одиночество. Эовин понимала, что она более не в силах противиться страстному желанию, которым был полон этот шипящий холодный шепот. Ее сердце больше не было закрыто для Гримы Гнилоуста; после смерти Теодреда она приняла решение. Он хотел ее, а ей нужен был кто-нибудь. Хотя бы он.

Эовин порывисто села в темноте, ее тонкая льняная рубашка сбилась, обнажив плечо и вздымающуюся грудь. Она на мгновение закрыла глаза, казалось, что сейчас холодный воздух отрезвит ее, но внезапно Леди Эовин услышала собственный слабый выдох: «Грима…». Она распахнула в темноту свои огромные голубые глаза, полные изумления, и повторила: «Грима… иди ко мне…»

Гнилоуст стоял в углу опочивальни, оцепенев. В первое мгновение ему показалось, что это сон, но пронизывающий холод и почти физически ощутимая боль, которую он испытал в этот же миг, говорили обратное. Она звала его. Леди Эовин звала его! Он скользяще шагнул к ней и, чуть поклонившись, пробормотал: «Я в Вашем распоряжении, миледи». Одной рукой он механическими движениями комкал свой платок, а другой судорожно вцепился в воротник своего длинного черного одеяния, вложив в этот жест все охватившее его отчаяние и страсть. Наконец он осторожно поднял на нее глаза и прочитал в ее взгляде лишь поражение и покорность. Острое, как дамасский клинок, чувство вины пронзило его. Несмотря на свою кажущуюся бессердечность, Грима Гнилоуст на самом деле любил Леди Эовин.

Он не сказал ни слова, глядя как она опустилась на кровать, ожидая его прикосновений. Грима уронил платок на каменные плиты пола и сбросил свое одеяние, подставив лунному свету бледную, словно серебристую кожу. Его сердце бешено колотилось при взгляде на великолепную женщину, лежащую перед ним. Ее тело манило и притягивало, хотя она была напряжена, как тугая тетива, влажные губы чуть подрагивали, а глаза были закрыты. Грима чуть подался вперед, осторожно проведя рукой по ее бедрам, стройному животу и прекрасной груди, которую скрывали разметавшиеся длинные волосы, теперь откинутые его рукой.

Он наклонился и робко поцеловал ее, настороженно ожидая, примет ли она его, или сочтет это насилием. Отдавала ли она себе полный отчет, сознавала ли, что делает? Он месяцами наблюдал за ней, каждую ночь, но она всегда была такой сильной, такой невозможно, одуряюще строгой. И вот она вручает себя ему. Что он мог сделать для нее сейчас, имел ли он право разрушить то, за что он любил ее больше всего — ее силу, ее строгость, ее противостояние темноте, которое всегда так восхищало его? Это была его слабость. Он был открыт и беззащитен перед темнотой, потому никогда не смог бы стать свободным — а она свободна. Была ею, до этой минуты.

Он хотел было уйти, но Эовин внезапно прижалась к нему с долгим, страстным поцелуем, лаская его, полностью отдавая ему себя. В эту самую минуту Грима понял, что он не может этого сделать. Не может так поступить с ней, воспользоваться, уничтожить ее чистоту и невинность. Уж лучше действительно умереть от руки ее брата. Никогда ранее он не встречал столь героических людей, готовых до конца биться за то, во что они верят.

Когда Эовин открыла глаза, Грима уже ушел. Его одежда, платок, мантия — все по-прежнему валялось на полу вместе с ее сорочкой. Одев ее, она подхватила его вещи и, пробежав через галерею, остановилась пере дверью в его спальню. Ей показалось, что она слышит его рыдания.

Дверь была чуть приоткрыта. Сквозь эту щелку она, расширенными от ужаса и удивления глазами, увидела, что Грима стоит, прижавшись лбом к холодной, мрачной стене своей кельи. Внезапно он заметался по комнате, рыча, словно раненый зверь, а потом сел на свою кровать и застыл, спрятав лицо в ладони. Через какое-то время, в изнеможении опустившись на подушки, Грима заставил себя подавить рыдания и забылся сном.

Эовин стояла, пораженная. Она сознавала, что на какой-то миг темнота в нем отступила, дав место настоящему, искреннему человеку, которого она увидела.

Положив его вещи рядом с кроватью, она провела рукой по его спутанным черным волосам и поцеловала в лоб. Она поняла, что никогда не узнает, освободился ли он от тьмы. Что-то подсказывало ей, что скоро все будет иначе. Его бегство, его кажущееся поражение слишком многое ей показали.

Она была окончательно свободна.

* * *

Грима смотрел на армии Сарумана и поразился самому себе, когда понял, что по его щеке катится одинокая слеза. «Не оставляйте в живых никого», — отдал Саруман приказ, означавший, что Эовин должна погибнуть в пещерах Хельмовой Пади.

В ту секунду он дал себе клятву, что наступит день мести. Саруман заплатит за несправедливость своего приказа убить такую сильную, такую неприступную женщину. Единственную, которую Грима любил.

© Робин Тайп
Перевод: мисси