то, чего не было

фанфик ни о чем

Пробуждение.

Ранним утром, после очередного полнолуния, в дверь кабинета профессора зельеварения Северуса Снейпа раздался робкий, но нетерпеливый стук. Стук представлял собой серию условных сигналов, потому декан Слизерина милостиво крикнул «Войдите!», несмотря на то, что еще пребывал в постели и вставать в ближайшее время явно не собирался. Нарушитель спокойствия вошел и оказался крайне изможденным профессором Люпином, который, после гибели своего единственного друга Сириуса Блэка и начала Второй Войны, жил в Хогвартсе с милостивого разрешения Дамблдора и молчаливого согласия хозяина того кабинета, гостем которого он сейчас являлся.

— Да? — лениво произнес Снейп, изогнув бровь и утопая спутанными волосами в белоснежной наволочке подушки.

— Я, — Люпин мялся, — ну, я просто соскучился по человеческому общению, — протянул он нерешительно.

Северус фыркнул, грациозно потянувшись, обозначив под тонким одеялом безукоризненный изгиб бедра.

— Ты считаешь, — чуть прикрыв глаза, — что моя компания самая подходящая? — после чего он подавил зевок и перевернулся на другой бок, не сумев отказать себе в удовольствие еще раз подчеркнуть восхитительные контуры своего тела.

Ремус Люпин поднял брови и с ехидным наслаждением произнес:

— А ты не боишься, что я, к примеру, не в меру извращен не только в смысле образа моего существования в полнолуние?

Декан Слизерина подпрыгнул на кровати, судорожно подтянув одеяло к подбородку и ища глазами палочку, мирно лежавшую на прикроватном столике.

Оборотень расхохотался.

— Ты знаешь, мне уже лучше, — произнес он жеманно, потом внезапно посерьезнел: — Ты всегда так забавно пугаешься подобных шуток, Северус.

Он подошел к окну и раздвинул шторы. В окно внезапно хлынул совсем неожидаемый поток солнечного света. Люпин чуть испуганно повернулся к кровати — ему вовсе не хотелось причинять Снейпу какие-то неудобства — но тот лишь слабо махнул рукой, всем своим видом показывая, что какое-то солнце вовсе не в состоянии причинить ему хоть какой-то дискомфорт.

Бывший профессор ЗОТС оперся о подоконник тонкой бледной рукой и посмотрел на собеседника уже другим, долгим и внимательным взглядом. Тот, в свою очередь, ответил тем же, после чего одной рукой взбил подушку и улегся поудобнее.

— Итак? — снова вернулся он к вопросительному началу разговора.

Люпин вздохнул.

— Можно я просто чуть-чуть побуду у тебя? — произнес он тихо, не желая окончательно расписываться в своем одиночестве и страхах, по крайней мере, точно не перед Снейпом.

— У тебя есть полчаса для содержательной беседы в псевдовосточном стиле, потому что я предполагаю возлежать и далее в течение этого времени. Потом я соберусь вставать и посему выгоню тебя, — почти мурлыкающим голосом ответил хозяин, которого начала забавлять эта ситуация.

Гость кивнул и с ногами забрался в ближайшее к кровати кресло. Его явно что-то тяготило — впрочем, причина грусти и подавленности была очевидной и лежала в недавнем трагичном прошлом — но Снейп вовсе не собирался заводить разговор на эту тему. Взгляд Люпина упал на журнал, лежащий рядом с палочкой на столике.

— The World Literature, — прочитал он название явно маггловского происхождения. — Вот уж не думал, что ты, — он кивнул в сторону издания, — читаешь периодику о маггловской литературе.

Снейп лениво посмотрел на журнал и ответил с чуть слышным оттенком превосходства, в котором, впрочем, было больше удивления, чем презрения:

— Я, знаешь ли, предпочитаю быть в курсе событий, чтобы иметь полное право называть себя образованным человеком, не краснея за это определение перед самим собой.

Он явно хотел добавить еще что-то, уже более уничижительное, но вдруг сдержался и посмотрел на Люпина с каким-то странным выражением как будто жалости.

Ремус понял и то, о ком хотел упомянуть его собеседник, и то, каких усилий ему стоило сдержать этот столь естественный для него порыв. Мысленно пробормотав «Спасибо», он потянулся к журналу, после чего получил его из рук Снейпа. Задумчиво пролистав издание, он рассеянно произнес:

— Ты всегда был для меня слишком сложен, Северус.

— Я прост как молодой редис и незатейлив как грабли! — фыркнул тот в ответ, уютно кутаясь в одеяло.

— Забавнее, чем стадо мантикор, — протянул Люпин, фразу, явно бывшую каким-то общим воспоминанием и как нельзя лучше пришедшуюся сейчас в качестве возражения на эту убийственную цитату хозяина.

Снейп посмотрел на него сквозь спутанные волосы, судорожно решая, рассмеяться или сказать что-нибудь уничижающее.

Победила дружба — он уткнулся в подушку, потому что внезапно понял, что не в силах противостоять приступу смеха, накатившего на него вслед за последними словами Люпина.

— Это же надо было такое придумать, — сдавленно прошептал он, вытирая выступившие слезы.

Оборотень раскатисто вторил ему с кресла:

— Ты, дорогой, еще и не такой способен, — восхищенно добавил он, вспоминая фразочки, которые удостаивался чести слышать от собеседника.

Снейп изумленно уставился на гостя:

— Ты определенно поражаешь меня сегодня, Рем.

— Твоё «Рем» способно поразить меня не меньше, знаешь ли, — парировал тот.

Северус задумался, пытаясь определить самому себе природу подобной своей доброты, потом понял, что занятие это неблагодарное, ибо бесперспективное.

Он изящно изогнул шею, бросив взгляд на настенные часы. Люпин встал с кресла, чуть кивнув Снейпу:

— Спасибо тебе, Северус, — тихо произнес он, сознавая, что ему действительно стало ощутимо легче. Он слишком привык в последнее время, что после каждого полнолуния его встречали крепкое дружеское рукопожатие, дружеские же объятия и вообще — человеческое ожидание.

Когда Люпин шел сюда утром, он просто хотел видеть хоть кого-то, предполагая, что Снейп вряд ли может хотя бы в одной миллионной части заменить того, кто ждал его раньше; ему просто нужно было услышать человеческий голос. Теперь же он с удивлением сознавал, что сегодняшнее утро было ему необычайно приятно. Более того, оборотень понял, что ему странно хочется, чтобы и хозяин спальни испытывал как минимум удовлетворение. Почему-то смутившись и устыдившись всех этих мыслей, Люпин подошел к двери, приоткрыл ее, потом внезапно подмигнул бывшему однокурснику и срочно вышел в коридор. В не менее растрепанных чувствах Снейп встал с кровати и прошествовал в ванную, стыдливо закутавшись в одеяло.

Снейп и все-все-все.

Теплое сентябрьское солнце играло среди туч и спутанных волос профессора зельеварения, когда он вышел во двор замка, орлиным взором обозревая окрестности. Чуть в стороне от него младшие курсы факультетов Слизерин и Гриффиндор уже вели войну не на жизнь, а на смерть, избрав в качестве арены придорожную грязь, но декан предпочел не замечать их, состояние было настолько разморенное, что не хотелось произносить даже такую ласкающую слух фразу как «баллы с Гриффиндора». Немного пожмурившись на солнце, Снейп отправился обратно в замок.

Успев по дороге в Главный Зал чудом избежать столкновения с несущейся на него толпой студентов, которые забавлялись подобной беготней по коридорам («по 20 баллов с трех факультетов!» — прошипел Снейп вслед милым детишкам), Северус был подвергнут педагогической пытке в лице профессора МакГонагалл, которая, оказывается, всегда высоко ценила его таланты, а потому имела несколько вопросов по устроению межфакультетских отношений. Снейп мужественно вынес и это, после чего терпеливо слушал сбивчивый рассказ Хагрида о новых кольцевидных червях, которых лесничий научился растить до трех метров в длину (Снейп внутренне содрогнулся, но не подал виду), излияния профессора Спраут о своих растениях, Хуч — о новых бладжерах, развивавших немыслимую скорость. Увидев на подступах мадам Помфри, декан Слизерина приготовился было к рассказу о чем-нибудь особо милом и ласкающем воображение, но был, напротив, подвергнут всяческой заботе, мотивированной тем, что у него слишком бледный и усталый вид. Снейп только вздохнул — столь необычно начавшийся день с каждой секундой неумолимо становился обычными рабочими буднями.

Вечером Профессор сидел у себя в кабинете, наслаждаясь неизменным Шекспиром и предаваясь мыслям о тщете всего сущего, воображая себя почему-то Хемулем. Вскоре утомившись сим благородным занятием, Снейп любовно поставил книгу в красного дерева старинный шкаф с резными панелями и витыми ручками, обежал взглядом стены комнаты, задумчиво уставился на камин. Затопив его легким щелчком пальцев, он внезапно улегся на раскинутый перед языками огня пушистый ковер и пристально уставился на пляшущее пламя, словно ожидая увидеть там кого-то. В голове роились образы, почему-то навеянные утренним разговором с Люпином и нынешним состоянием: проскользнула на мягких лапах, почему-то поджимая их, словно бежала по раскаленной крыше, метерлинковская Кошка, прошелестел Ветер, примчавшийся из долины каких-то далеких Ив, золотилась сэлинджеровская рожь, в которой выводил тихую трель пересмешник Ли. Профессор погружался в то знакомое и любимое им с детства состояние — в придуманные миры книжных грез. Вряд ли кто мог догадываться о подобном, глядя на сумрачного Снейпа — но это было именно так.

Дуэль.

На следующий день во дворе Хогвартса Снейпа ожидала встреча с Люпином, который что-то весело объяснял внимательно слушающей его гриффиндорской троице. Северус неслышно подошел сзади и, словно невзначай, обронил: «В декабристов играешь, дорогой?». Люпин подпрыгнул, не хуже завзятого спортсмена, а про реакцию студентов и говорить не приходится: Уизли был близок к обмороку, Поттер уставился на подошедшего Профессора с выражением крайнего идиотизма (нет, совсем крайнего — еще крайнее, чем обычно) на лице. Одна лишь Грейнджер, кажется, поняла смысл высказывания и с трудом удерживалась от смешка. Бывший преподаватель ЗОТС повернулся с деланно мрачным лицом: «Не пропадет мой скорбный труд», — решил продолжить он сей странный цитатно-ассоциативный ряд. Студенты медленно умирали: Уизли от ужаса, Поттер от непонимания, Грейнджер от смеха. «А ты обманываться рад», — парировал Снейп, не преминув изогнуть бровь.

— Ах, оставьте, — отвернулся Ремус. — Вы плюнули мне в душу! — потом добавил — Человек хочет быть обманутым, запомни это.

— Ждать можно бедствий от такой кручины,
Коль что-нибудь не устранит причины, 

— парировал Снейп, обретая под ногами твердую почву английской классики, краем глаза отметив, что Гермиона уже просто без сил сползла на траву в приступе душащего ее смеха, на что эти два кретина в гриффиндорфских мантиях взирали с таким же недоумением, как на то непонятное, что происходило между профессорами.

Люпин решился подойти к самому края манящей пропасти:

— Твои глаза горят в ответ,
Когда теряю ум я,
А на устах твоих совет
Хранить благоразумье.

Снейп поперхнулся. Встретил такой же недоумевающий взгляд Грейнджер и — как прыжок в холодную воду:

— Для аппетита пряностью приправы
Мы вызываем горький вкус во рту.
Мы горечь пьем, чтоб избежать отравы,
Нарочно возбуждая дурноту.

Люпин сделал страшные глаза, но подхватил второй куплет. Их слаженное цитирование хором стоило многого:

— Так, избалованный твоей любовью,
Я в горьких мыслях радость находил
И сам себе придумал нездоровье
Еще в расцвете бодрости и сил.

Последнюю строчку они прочли просто в унисон. Гермиона явно порывалась что-то сказать, в то время как Рон с Гарри уже давно лишь осоловело хлопали глазами, не зная, что и подумать.

— Беспечные обиды юных лет, —

метнулся Люпин, —

Что ты наносишь мне, не зная сам,
Когда меня в твоем сознанье нет, —
К лицу твоим летам, твоим чертам.

— Но жалко, что в избытке юных сил
Меня не обошел ты стороной, —

возразил-продолжил Снейп, передергивая плечами от упавших воспоминаний.

— Люблю твои глаза. Они меня,
Забытого, жалеют непритворно, 

— эхом откликнулся Ремус. —

Отвергнутого друга хороня,
Они, как траур, носят цвет свой черный.

Гарри поднял голову, с недоумением вслушиваясь в явно проскользнувшее упоминание Сириуса. Гермиона внимательно смотрела на Снейпа. Тот кивнул, словно разрешая ей право хода, но уже звучал голос Люпина:

— Все страсти, все любви мои возьми — 
От этого приобретешь ты мало.
Все, что любовью названо людьми
И без того тебе принадлежало.
Тебе, мой друг, не ставлю я в вину,
Что ты владеешь тем, чем я владею,
Нет, я в одном тебя лишь упрекну,
Что пренебрег любовью ты моею.

Северус изогнул бровь, и тут Гермиона решилась. Стараясь звучать как можно холоднее — что получилось у нее с блеском — она произнесла, внутренне замирая от ужаса, но припечатывая обоих:

— Мешать соединенью двух сердец 
Я не намерен. Может ли измена
Любви безмерной положить конец?
Любовь не знает убыли и тлена.

Рон зажмурился. Он, уже явно слышал змеиное шипение, которое сейчас зароится вокруг Гермионы, слетая с губ профессора Снейпа. Однако декан Слизерина, вопреки устоявшемуся мнению о его несправедливости и предвзятости, умел ценить достойного противника, если тот был воистину достоин. Он триста раз пожалел, что ввязался в эту игру на глаза у детей, но отступать перед таким поворотом событий было поздно, потому он воззвал, топя Гермиону в черноте своих глаз:

— Уж если ты разлюбишь, — так теперь,
Теперь, когда весь мир со мной в раздоре,
Будь самой горькой из моих потерь,
Но только не последней каплей горя!

Гермиона отвлеклась от Шекспира, уверив:

— Я — голос Ваш, жар Вашего дыханья,
Я — отраженье Вашего лица.
Напрасных крыл напрасны трепетанья,
Ведь все равно я с Вами до конца.
Вот отчего Вы любите так жадно
Меня в грехе и в немощи моей…

Ее перебил Люпин, решивший, что теперь его черед взывать к справедливости и корить измену. Он почти простонал, уводя мысль все дальше от Вильяма нашего Шекспира:

— В беззащитное сердце
Кинжалом дамасским удар!

— Владеть кинжалом я умею, — 

тотчас же заверила его Гермиона, —

Я близ Кавказа рождена!

Снейп почувствовал и себя, и Мастера Поэзии незаслуженно забытыми, но, одновременно, его захлестнул пароксизм самоуничижения:

— Чтобы не мог тебя заставить свет
Рассказывать, что ты во мне любила — 
Забудь меня, когда на склоне лет
Иль до того возьмет меня могила.
Так мало ты хорошего найдешь,
Перебирая все мои заслуги,
Что поневоле, говоря о друге,
Придумаешь спасительную ложь.
Чтоб истинной любви не запятнать
Каким-нибудь воспоминаньем ложным
Меня совсем из памяти изгладь, — 
Иль дважды мне ответ придется дать:
За то, что был при жизни столь ничтожным
И что потом тебя заставил лгать!

Повисла пауза. Возразить на ТАКОЕ — было нечего. Никому. На губах Снейпа уже заиграла самодовольная улыбка, но Гермиона не намерена была сдаваться так скоро, она только начала входить во вкус этой новой для нее игры. Заламывая руки на манер античного театра, она простонала:

— Когда меня отправят под арест
Без выкупа, залога и отсрочки,
Не глыба камня, не могильный крест — 
Мне памятником будут эти строчки.
Ты вновь и вновь найдешь в моих стихах
Все, что во мне тебе принадлежало.
Пускай земле достанется мой прах, — 
Ты, потеряв меня, утратишь мало.

Взрослые переглянулись. Однако! — читалось в их взорах немое уважение. Первым опомнился Люпин:

— Увы, мой стих не блещет новизной,
Разнообразьем перемен нежданных.
Не поискать ли мне тропы иной,
Приемов новых, сочетаний странных?
Я повторяю прежнее опять,
В одежде старой появляюсь снова…

Он скорбно отвернулся, застыв на манер соляной статуи.

— Седины ваши зеркало покажет, — 

ответствовала Гермиона в своей обычной моментальной манере. —

Часы — потерю золотых минут.
На белую страницу строчка ляжет — 
И вашу мысль увидят и прочтут.
Как часто эти найденные строки
Для нас таят бесценные уроки.

— О, если ты тот день переживешь, — 

продолжал скорбеть Ремус, —

Когда меня накроет смерть доскою,
И эти строчки бегло перечтешь,
Написанные дружеской рукою, — 
Сравнишь ли ты меня и молодежь?
Ее искусство выше будет вдвое.
Но пусть я буду по-милу хорош
Тем, что при жизни полон был тобою.

Снейп всем своим видом взывал к богам, карающим изменников:

— То, что мой друг бывал жесток со мною
Полезно мне. Сам испытав печаль,
Я должен гнуться под своей виною,
Коль это сердце — сердце, а не сталь.

И тут Гермиона поставила последнюю точку, призвав на помощь Шотландию:

— Забыть ли старую любовь
И не грустить о ней?
Забыть ли старую любовь
И дружбу прежних дней?

Морок спал: Рон оправился от ужаса и надулся от гордости, Гарри испугался гнева Снейпа на Гермиону, да та и сама переживала двойственные чувства.

Люпин разрядил атмосферу банальным «20 баллов Гриффиндору», не забыв при том подмигнуть.

— Вполне хватит пятнадцати, — пробормотал Снейп, удаляясь с поля боя в коронно развевающейся мантии.

© мисси